На главную страницу
     
Развлечения
Ваши данные
IP: 52.206.226.77 Флаг страны
Страна: United States
Регион: Wilmington

Всегда свежие новости Вольска
 
 
   Избранные статьи и новости

25.12.2006
<<< другие материалы из этого раздела >>>

Русский язык теряет совесть

Современные либерально-демократические средства массовой информации взяли жёст-кий курс на снижение народной нравственности. Это ярко проявляется, в частности, в от-ношении языковых проблем, и, главным образом, касается русского литературного языка.

Уже можно со скорбью отметить, что из народной массы ушло традиционное устное семейное чтение по вечерам, имеющее огромное значение в воспитании детей и укрепле-нии семьи. Навык писать письма фактически утрачен, потому что его вытеснила техника: вездесущий телефон – и стационарный, и мобильный, а также интернет. А если исчезает навык писать, значит, уходит прилежание, усидчивость, словотворчество, сокращается словарный запас, примитивизируется речь.

Из радио ушли старые, “классические” дикторы с их правильной русской речью, по-ставленным голосом, верными интонациями. Вместо них эфир заполнили суетливые кар-тавые текстовки на какой-то смеси одесского жаргона и иностранных искажённых заим-ствований. В свою очередь, радио потеснил телевизор, где язык ещё более вырожден, по-скольку его заменяют типовые рекламно-лозунговые видеоряды.

С одной стороны, русский язык недопустимо урезается, становится примитивным, схе-матичным, бедным и пошлым. Большой массив чисто русских понятий забыт и вытеснен иностранными словами, в результате чего язык становится уже не совсем русским.

С другой стороны, привычные понятия умышленно заменяются иноземными с неопре-делённым смыслом и сниженной или завуалированной нравственной окраской. Например, простая встреча именуется саммитом, согласие – консенсусом, наёмный убийца – килле-ром, блудница – путаной. Извращенцы и содомиты ласково называются людьми “с не-стандартной сексуальной ориентацией”, причём эта “ориентация”, оказывается, тоже име-ет “права” и крикливо заявляет о них!

Всё это приводит к тому, что русский язык теряет совесть и может вскоре совсем ут-ратить свою великую роль учителя, воспитателя, носителя культурных и духовных тради-ций, словесной модели мира русского человека.

Неудивительно поэтому, что либеральные веяния проникают и в церковную среду и не оставляют без внимания также и церковно-славянский язык, понимая, что это – сокровищница духа, которую им непременно надо сокрушить.

Удивительно другое, что дискуссии “о реформе церковно-славянского языка” находят сочувственный отклик и в русской патриотической прессе, и в среде воцерковлённых лю-дей, и даже среди части православного духовенства.

С этой точки зрения хотелось бы поделиться впечатлениями от двух характерных, мож-но сказать, знаковых, статей, недавно появившихся в газете “Казанский собор” (№ 5 за 2006 г.): архимандрита Ианнуария (Ивлиева) и диакона Иоанна Реморова. Полагаю, что наряду с дискуссиями “профессорского” уровня общую картину могут и должны допол-нить также и “голоса из народа”.

В этих статьях аргументы обновления церковного языка сводятся, в основном, к сле-дующему (выделено курсивом).

1. Единого языка Церкви нет, в Церкви используются разные языки, можно говорить о языке Писания, литургическом языке молитвы и церковной поэзии, языке богословия, проповеди, бурсацком жаргоне. Странно, что автор не упоминает заодно язык обновленцев, язык экуменистов.

2. Церковно-славянский язык стал чем-то сакральным, а тем самым проти-воречащим одному из важнейших достижений христианства.

3. Христианство всегда передвигалось из одной языковой сферы в другую.

4. “Христианство как поклонение в духе и истине не может быть фиксиро-вано ни в какой лингвистической форме” (Ивлиев).

5. Церковно-славянский язык непонятен большинству людей.

6. “Именно церковный язык стал одной из главных причин того, что теперь русский народ нуждается в новом Просвещении и Крещении” (!!) (Ивли-ев).

7. “Для мира, что бы там ни говорили, этот язык сейчас (как, впрочем, и прежде) – прекрасная глоссолалия(! т.е. болтовня), нечто туманно-возвышенное” (Ивлиев).

8. Современный русский язык “невероятно обогатился” (!) (Ивлиев).

По всем этим позициям стоит порассуждать.

Если “единого языка в Церкви нет”, это ещё совсем не значит, что надо менять корен-ной и фундаментальный. Единого языка формально нет, но вокруг церковно-славянского сложился единый церковный языковой корпус, обладающий непротиворечивостью, гармонией, закрепившийся практикой и традицией, а, следовательно – единством факти-ческим, а не умозрительным. И конечно, притягивать сюда бурсацкий сленг в качестве контраргументации – явная натяжка.

Церковный язык, как и любая система, иерархичен. Точнее говорить не о разных язы-ках, а всего лишь о различных языковых формах. Иначе в духовных академиях и семина-риях не ограничивались бы изучением только церковно-славянского, греческого и латин-ского.

В любой сфере деятельности, в любой науке существуют различные языковые формы: есть язык специальный, профессиональный – и есть разговорный, популярный. Например, в математике, физике есть язык доклада нобелевского лауреата, и есть рабочий язык лабо-ратории. И тот, и другой правомерны, и в рамках своей науки органично и мирно соседст-вуют, являясь, по существу, вариациями единого языка данной науки. Иначе у этих “раз-ных языков” была бы разная аксиоматика, разные словари и правила словообразования и словосочетания.

С другой стороны, даже если в Церкви используются различные языковые формы, из этого никак не следует необходимость уничтожения старейшей и богатейшей из них. И если, как пишет автор, церковно-славянский обладает “непревзойдённой красотой”, то за-чем снижать её, зачем искать другую красоту?

Значительную часть своих рассуждений автор уделяет критике сакральности (в своём понимании) церковно-славянского языка. По его мнению, сакральность – нечто запретное для непосвящённых, нечто магическое и рассчитанное на узкий круг “жрецов и адептов”. Такому значению истинное христианство, действительно, чуждо и никогда не занималось конструированием “секретных” языковых форм и не пыталось отгораживаться ими от иных верований. Может быть, только в католичестве можем мы проследить некоторую сакрализацию латинского языка, приведшую (в средние века) к определённой напыщен-ности и отграничению “своих” от “чужих”.

Восточное же христианство никогда не окружало себя тайнами и магизмом, и понятие “сакральности” в христианских “координатах” может быть истолковано всего лишь как “отношение к религиозному культу, ритуальности, обрядовости; отношение к чему-либо как к священному”.

В этом и только в этом смысле церковно-славянский язык действительно “сакрален”, т.е. освящён, потому что, в самом деле, нельзя говорить с Богом блатным языком, языком улицы или одесских торговых рядов. Нужна внутренняя собранность, самодисципли-на, некоторое самопонуждение для вхождения в сферу богообщения и богослужения. А это не так уж и сложно, тем более, что тужиться и изобретать какой-то “высокий штиль” не нужно – со времён святых Мефодия и Кирилла нам уже дан для пользования чудесный, воистину Божий, дар – церковно-славянский язык. И в течение тысячи лет он стал освящённым, поистине священным, потому что на нём читали Священное Писание, молились, слагали песнопения, службы, акафисты многие и многие подвижники и святые. И было ли хоть одному из них знамение или явление о необходимости реформы цер-ковно-славянского языка?

“Сакральность” (в понимании автора) опровергается многими фактами жизни Церкви:

- православные священники никогда не делают тайны из церковно-славянского языка и всегда готовы объяснить прихожанам трудноуловимый для них смысл;

- в Православной Церкви никогда не было деления на “посвящённых” и “профанов” по критерию владения церковно-славянским языком;

- проповеди в храме всегда произносятся на обычном русском языке;

- существует масса словарей с разъяснением значений церковно-славянских слов;

- для любого желающего существуют курсы по изучению церковно-славянского языка;

- многочисленные толкования священных текстов изданы на русском языке, и т.д.

Автор ссылается на С. Аверинцева: “Под знаком перевода, передвижения из одной язы-ковой сферы в другую христианство стоит с самого начала”. И далее делает вывод: “Хри-стианство, как “поклонение в духе и истине”, не может быть фиксировано ни в какой лин-гвистической форме”. Логика своеобразная. А как же начать поклонение ребёнку, моло-дому человеку, не услышав, не прочитав о Христе сведений, выраженных через язык? (Мария Египетская – редчайшее исключение, да и то она всё-таки жила в христианской среде и что-то об этой вере слышала).

Да, христианство передвигалось из одной языковой сферы в другую, от одного народа к другому – и тем не менее в каждом народе останавливалось, укоренялось и именно фик-сировалось в конкретной лингвистической форме. Добросовестные переводы не поро-чат дух и смысл Писания – ведь это и есть миссионерская функция.

Само состояние души человека, поклоняющегося в духе и истине, может быть, и трудно выразить какими-либо словами, но попытка, стремление передать это другим, напри-мер, в процессе воспитания – детям, в процессе обучения – ученикам, в историческом описании – потомкам, – вполне возможны и даже необходимы в конкретном языке и в конкретной языковой форме.

Никто не запрещает русскому православному выражать своё благоговение на русском литературном языке, но очень многие русские святые и молитвенники в моменты божест-венного вдохновения совершенно естественно и органично использовали именно церков-но-славянский. И то, что в XIX веке, как пишет диакон И. Реморов, появились виртуозы, владевшие искусством “сочетания библейского слога с общенародным”, свидетельствует не о том, что принижался церковно-славянский язык, а о том, что таким способом воз-вышался и обогащался язык светский.

В рассуждениях реформаторов о церковно-славянском языке нередки выражения типа: “он был вроде бы и понятным и одновременно непонятным”, “таинственная невнятность”, “нечто туманно-возвышенное”, – говоря проще: такой язык народу непонятен. Странно, но эти аргументы священнослужителя поразительно сходятся с шаблонными “обвинения-ми” Церкви неверующими интеллектуалами: народ пошёл бы в Церковь, но язык непо-нятный, надо перейти на обычный русский. Трагикомическая ситуация: 70-80-летние ста-рушки “лингвистических неудобств” в храме не испытывают, а невоцерковлённой интел-лигенции, видите ли, “некомфортно”! Интересно, а когда эта интеллигенция едет в дли-тельную командировку или на жительство, например, в Англию, она что, тоже требует, чтобы англичане переходили на обычный русский язык? Или, скрепя сердце, всё же по-гружается в учебники, словари и разговорники?

А люди в Церковь идут. И с каждым годом всё больше, несмотря на то, что вхождение в Церковь непросто. Для новоначальных оно, в самом деле, сходно с поездкой в незнако-мую страну. Оно требует и терпения, и смирения, и прилежания, в частности, в овладении языком молитвы и богослужения. И все, кто прошёл этим путём, опытно знают, что “за-траты окупаются сторицей”! Через покаяние, через личное обращение к личному Богу, через непосредственное участие в богослужении – и умом и сердцем – надо понять и по-чувствовать, что церковно-славянский язык в Церкви – не каприз, не прихоть, не средство отгородиться от непосвящённых, а именно та духовная красота и духовная основа, кото-рая скрепляет всё. И тогда кажущийся “непонятным” язык станет естественным и необхо-димым. Как правило, после четырёх полностью и со вниманием “выстоянных” служб смысл 60-70% текстов становится ясным. В дальнейшем следует обратиться к печатным изданиям и толкованиям, к церковно-славянскому словарю, в настоящее время такой ли-тературы издаётся много. Было бы желание!

Следующий тезис способен повергнуть в шок: “В известном смысле именно церковный язык стал одной из главных причин того, что теперь русский народ нуждается в новом Просвещении и Крещении”. Просвещении – может быть, только не новом, а возрождён-ном. А какого “нового” Крещения желает автор? И чем провинилось “старое”, канониче-ское Крещение? И каким образом тут замешан церковно-славянский язык? Если он спосо-бен настолько напугать нерадивых прихожан, любящих комфорт и дешёвую доступность, то для Церкви это только благо – и пусть таких в её лоне будет меньше! Невоцерковлён-ные интеллектуалы часто твердят: церковь должна то, церковь должна это… Пора бы чёт-ко понять: Церковь никому ничего не должна. Это мы должны соответствовать Церкви и образу Божию. А если кто-то жаждет “нового” Крещения, стоит задуматься: не обнов-ленчество ли это в чистом виде?

И, словно возрождая древние разногласия в общинах, вызванные непониманием духов-ного содержания Христова учения, автор утверждает (правда, с оговоркой на своё личное мнение), что “христианство на Русь пришло в форме речи александрийца Аполлоса, а не тарсянина Павла”. Это, конечно, его личное мнение, но на это есть чёткий ответ самого апостола Павла: “Я насадил, Аполлос поливал, но возрастил Бог” (1 Кор.3:6)

Ещё одно странное утверждение: церковно-славянский язык назван “прекрасной глос-солалией”. И ведь как категорично заявлено: “Для мира, что бы там ни говорили, этот язык сейчас (как, впрочем, и прежде) – прекрасная глоссолалия, нечто туманно-возвышенное”. А “глоссолалия” - это с греческого “язык” (glossa) плюс “болтовня, пусто-словие” (lalia), т.е. произнесение безсмысленного сочетания звуков наподобие связной ре-чи. Вот как раз “прекрасный” пример, как за наукообразным иностранным “туманом” скрывается неуважение к святыне.

И, наконец, последнее, на что хочется обратить внимание. Предлагая в качестве замены церковно-славянского языка русский язык, автор всё же сетует: “Этот язык, укоренённый в церковно-славянском, и через последний соединённый с великой речевой культурой эл-линизма, – этот язык сейчас утратил свою фонетическую величавость и непревзойдённую музыкальность литургических текстов, он утратил также множество нюансов в морфоло-гии, он до неузнаваемости изменил семантику сотен слов. Но в то же время за последние два столетия он и невероятно обогатился (!). Так что приобретения вполне способны ком-пенсировать утраты”. Вот это очень сомнительно. Ведь язык действительно слишком мно-го утратил. А чем же он так “невероятно обогатился”? Последние два столетия характер-ны как раз обмирщением языка, насыщением его понятиями чисто светскими, часто заим-ствованными за границей. Первая половина XIX века отмечена франкоманией, англома-нией, масонством. Вторая половина характерна нигилизмом, нарастающим безбожием, веянием революции. Начало XX века – декаданс, упаднические изыски, затем волна рево-люции, ломка русского языка под дулом маузера, дальше – накат суконного слога партий-ных директив и собраний, распространение “канцелярита”. Конец XX столетия – шквал торгово-закупочных западных терминов: дилер, брокер, киллер, ваучер, шоп, бутик, де-фолт, провайдер… И всё это – невероятное обогащение языка?!

Великий русский религиозный философ И.А. Ильин, размышляя о русском националь-ном воспитании, выделил десять сокровищ, которыми следует обогащать ребёнка, и на первое место поставил язык: “Язык вмещает в себе таинственным и сосредоточенным образом всю душу, всё прошлое, весь духовный уклад и все творческие замыслы народа … В семье должен царить культ родного языка: все основные семейные события, празд-ники, большие обмены мнений – должны протекать по-русски; очень важно частое чте-ние вслух Св. Писания, по возможности на церковно-славянском языке, и русских классиков, по очереди всеми членами семьи хотя бы понемногу; очень важно ознаком-ление с церковно-славянским языком, в котором и ныне живёт стихия прародитель-ского славянства”.

Нет, не удаётся связать концы с концами господам реформаторам. Посягая на великий церковно-славянский, они обнаруживают свою несостоятельность. Если реформы и до-пустимы, то совсем с другого конца: не язык Церкви, а самих себя надо перестраивать, преодолевая леность, теплохладность, переходя от эвдемонии к сотериологии, от погони за счастьем к духовной жажде спасения.

Но самое главное: посягая на церковно-славянский язык, реформаторы тем самым посягают на саму Церковь православную, это должно быть ясно. Какие же горящие уг-ли они собирают на свои лихие головы! Высокое священноначалие должно дать адекват-ную оценку таким реформаторским потугам. Иначе – в Социальной концепции Русской Православной Церкви чётко сказано, что на явно богоборческие действия миряне могут ответить неповиновением – мирным, но грозным. И если реформаторский зуд в Церкви не будет прекращён “сверху”, мы, миряне, сами прекратим его “снизу”.

Воистину – “нужда бо есть приити соблазном; обаче горе человеку тому, имже соблазн приходит” (Мф. 18:7).

Н. И Поздняков



 


Разместить в социальной сети:

 
Связной

Фото Вольска
Вольск
Просто ссылки


  © 2004-2017 www.volsk.info - информационная новотека - новости в Вольске, России и мире [не является российским СМИ]
  Вся информация, представленная на сайте, взята из открытых источников с указанием оных.
  Обратная связь // Новости в городе Вольск // (потребление памяти: 1.27МБ)
Яндекс.Метрика